Дата создания: 20.05.2015
Название: Горящее Небо
Система игры: эпизодическая
Рейтинг игры: 18+
Мастеринг: смешанный
Каждый день для вас трудятся
Aurora Hart
Mukuro RokudoElina Mears
Нужные персонажи

Занзас, Леви-а-Тан, Луссурия, Сасагава Рёхей, вся Семья Сфорца, вся Семья Риколетти, особый отдел ФБР.

25.12.2014 г. | Добро пожаловать к дяде

Эмель
— Вы должны понимать, что цена должна быть.. м~м.. адекватной. — «А то знаю я, аппетиты Игараси-сама.» — И, безусловно, весьма удачно то, что я прибыл в Японию в поисках информации. И уполномочен вести подобные переговоры. - Эмель снова бросил взгляд на коробочки мирно покоящуюся на столе, выдавая свою заинтересованность.

КАНОНИЧЕСКИЕ персонажи принимаются по упрощённому шаблону. Очень ждём Хранителей Вонголы!
18.10.16
Вводится новое правило. Если вы не предупреждали об отсутствии (все мы можем быть заняты, все всё понимают), то в сюжетные эпизоды, посты пишутся в течении недели ( 7 дней). Если Вы не укладываетесь в означенный срок, персонально оговорим тот интервал, в который Вы сможете ответить.

Katekyo Hitman Reborn: Burning Sky

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Katekyo Hitman Reborn: Burning Sky » Архив законченных игр » [Флэшбек] Звезда


[Флэшбек] Звезда

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

1. Место действия:
Тот свет. Наверно. Сами в этом разбирайтесь, если так хотите.

2. Время действия:
Безвременье.
Между несбывшимся будущим и не ждущим в гости умерших прошлым.

3. Погода:
Какая может быть погода там, где ничего нет?

4. Участники:
Yuni, Byakuran Gesso.

5. Краткое описание:
"Мне страшно никогда так не будет уже,
Я - раненое сердце на рваной душе.
Изломанная жизнь, бесполезный сюжет;
Я так хочу забыть свою смерть в парандже."
(c) Кукрыниксы

Кто может вернуть душу с того света? Только бог? А если ты умер, и не нашёл бога, которого можно было бы о чём-либо попросить, или хотя бы раскаяться?

0

2

Как же любят многие якобы престытившиеся своим существованием и разочарованные в нём люди говорить, что их судьба разбита, жизнь испоганена, а будущее отсутствует... Что им известно о подлинной пустоте, о ничтожестве прозябания несбывшегося, выкинутого вон, никому не нужного человека, не имеющего ни цели, ни мечты, ни возможности пересмотреть свои действия и взгляды на мироздание, ни даже нормального посмертия? Как могут, как смеют они столь бессовестно и самоуверенно, в упоении надуманной и смешной болью, утверждать, что им нечего делать и не к чему стремиться, имея наглость ступать по земле, дышать, разговаривать друг с другом, наслаждаться утренней свежестью, или теплотой прогретого солнечными лучами вечера? Касаясь кончиками пальцев холодного камня стен строений, или шершавой древесной коры, или стремительно бегущих потоков полупрозрачной журчащей речной влаги? Пробуя на вкус горячий кофе, свежезаваренный чай, да пусть бы хоть и ключевую воду, вода - это сама трепещущая кровь планеты! Ветер, дождь, град, ласковые касания лёгкого морского бриза, или суровое испытание необузданным, неукротимым штормом, или пустынной бурей, или цунами? Не имеет значения, кое-что достойно отстаивания перед лицом всех и всяких проявлений дикой стихии. У этих идиотов есть всё. Чувство утраты сглаживается, на смену одной угасшей любви приходит новая, можно выбраться из тюрьмы и нищеты, имея волю и упорство, и даже калеки находят в себе силы и возможности реализовать себя без того, что они потеряли. Если твоё сердце бьётся - у тебя есть абсолютно всё, даже если кажется, будто ты навеки остался ни с чем, и сидишь на заплёванной и замусоренной окурками, фантиками и пустыми жестяными банками из-под пива и энергетиков из проносящихся мимо на полной скорости машин просёлочной дороги. Ну, надо же было оказаться таким идиотом и жаловаться на скуку тогда. Если так, то о чём же может идти речь теперь, когда всё в тысячу раз хуже, и слёзы застывают на ресницах раньше, чем успевают пролиться - хотя, откуда бы им тут взяться, если у него больше нет тела? Как он может вздохнуть, если сгорел в пламени Х-Баннера, уничтожившем все его нынешние, прошлые и будущие воплощения?
Вы не знаете, что такое пустота, что такое заброшенность и безучастие. Вы не знаете. Поэтому - заткнитесь. Захлопните свои рты и не болтайте вздор.
Его просто больше нет. Его нет, и надо смириться с этим.
Хуже полного небытия и забвения может быть лишь небытие с отсутствием шанса на освобождение от пустоты, застревание в нигде с осознанием своего положения. Смертным, не завершившим своего пути, не дано этого постичь. Выключите свет, весь свет, имеющийся в округе - останется гравитация. Зависнув при этом в невесомости, вы сохраните как минимум пульс и сокращения лёгких. И у вас что-то шевельнётся в груди или мозгу - если не привязанности и не обязательства, то, хотя бы, желание разделаться с дискомфортом. Вы проголодаетесь, вам захочется прекратить болтаться, как воздушный шарик. Вы банально устанете. А всё это не есть подлинное безразличие, потеря ориентации во времени и пространстве и отсутствие не только понимания себя, но и стремления понять. Потому что это больше ни к чему не приведёт. Хватит... Но нет. Одиночество и молчание никуда не исчезают, равнодушие травит его насквозь, всё обратилось в пепел, и ничего нет. Нигде. Совсем ничего.
Понятно это? Совсем. Ни единого шороха, даже самого примитивного или жуткого, во всяком случае, пробуждающего жажду бороться за себя с любым неведомым злом. Ни движения - нечему пошевелиться. Ни-че-го.
Принести всё в жертву ради вот этого? Да неужели?!
Можно содрогнуться от самого себя, от глупости и ослепления, приведших к итогу, из которого не было вообще ни единого выхода, помимо нынешнего результата. Но даже на дрожь не осталось сил. Да и откуда бы им взяться? Ненависть к себе и запоздалое раскаяние тоже ничего не изменят.
Это состояние полной, неумолимой статичности. Если жизнь - это все дороги, тропы, перекрёстки, поиск путей, идёшь ты спокойно, бежишь стремглав или крадёшься, а, может, ползёшь - не имеет значения, то смерть - стопроцентная остановка. Муха в янтаре. Вот уж воспринимать себя насекомым Бьякурану ещё никогда не доводилось, даже в кошмарных снах. Да и сейчас сие не являлось чем-то осознанным, поскольку чёткие мыслеобразы больше не приходили к нему тоже. Если тебе ни до чего дела нет отныне и навсегда - то на тебя и внимание не будут обращать, пытаться тормошить. Ты предоставлен исключительно самому себе. А, если ты - никто, и звать тебя никак... То ты не более чем жирный крест на перевёрнутой и оставленной далеко позади странице чьей-то чужой истории.

+1

3

Пустота изнутри съедает и стремительно распространяется вокруг твоего существа, но ты не можешь даже вдохнуть хотя бы частицы этой тьмы. Нет, речи не идет о меланхолии или же простых неприятностях, будь то усталость или же плохое отношение начальства к тебе – речи не идет о простых обыденностях человеческого бытия. О, нееет, все намного хуже.
Интересно, как можно было застрять в той пустоте, которая сейчас давила своими несуществующими стенами, даже если ты умер, а тебе на земле обещали очевидный Рай или же Ад? Но не когда ты своими руками убила себя, уничтожила пламя, перерезав какую-то очень тонкую проволочку, которая даже не понятно, где находится во всем это более не существующем теле. Надо же, как же страшно изо дня в день видеть черный, не чувствуя потока времени и не различая пол и потолок. Не испытываешь боли в стертых ногах, никакая физическая боль тебя не касается. Ты просто не живой. Вот и все.
Ее шаг медленный, но за это время Юни ни разу не остановилась на месте – тут все было совершенно одинаковое. Вот только была одна деталь, которая слишком бросалась в глаза. Слишком.
Впереди была его фигура. Именно его, никого больше. Юни его ждала. Нет, погибшая больше не могла чувствовать ничего, просто она появилась здесь с этим смутным ощущением ожидания чего-то или кого-то, поняв, что это явно не возрождение из этого черного и мучительного плена, от которого желаешь, даже пытаешься сойти с ума, лишь бы это мучение казалось чем-то совершенно другим, но не выходит.
Она протягивает руки и обнимает его со спины, находя даже в этом мертвом теле по-настоящему живое тепло, какое даже иногда среди людей не встречается. Почему ты теплый? Мы ведь оба мертвы.
- Это место ужасно по своей жестокой природе, - прижимаясь щекой к чужой спине, тихо и мягко говорит Юни, не чувствуя совершенно никакой ноющей боли в груди, как у нее это бы случилось там, среди живых и красивых людей. Простая констатация факта, но, кажется, Бьякуран не желал этого услышать. Хотя, как знать, ведь пустота для него тоже стала ужасным пленом без обжалования и срока.

Отредактировано Yuni (2016-01-16 23:51:46)

+1

4

Её голос вызывает по всему телу - это странно, дико и удивительно воспринимать, но всё-таки даже здесь у них ииеется нечто вроде зримой и вещественной оболочки, если души могут прикасаться друг к другу, - нечто вроде разряда, электрического импульса, а горло перехватывает спазм. Он замирает - и без того неподвижный, теперь едва ли не обращается в изваяние. Только шире распахиваются глаза, а в области груди нечто начинает ноюще саднить. Судорожный вдох несуществующего воздуха ывается через полураскрывшиеся губы, а потом он как бы со стороны слышит свой беспечно-легкомысленный голос, лишённый эмоций, настоящих эмоций, а не той вечной эскапады, которую, как обычно, призван демонстрировать. И не то, чтобы он стремился как-либо обмануть аркобалено Неба - скорее, всего лишь не мог иначе себя вести.
- Что ты здесь делаешь, Юни-тян? - в интонации проскальзывало нечто вроде спокойной симпатии, - Не могу поверить, что тебе и мне должно было воздасться одинаково, -  едва ли не весёлая ирония, и лёгкая горечь. Справедливость? Там, на маленьком шарике планете, вещают о справедливости. Им невдомёк, что сей эфемерной и лживой субстанции нет. Иначе он и Юни не очутились бы здесь вместе никогда.
Её сердце переполнено самоотверженным милосердием. Его - пусто и мертво, выхолощено и высушено, бесплодно и ни к чему не пригодно, потому что он никем не дорожил. Если бы видел сердца вокруг себя - с ним никогда бы не случилось такого. Они уберегли бы его. Как Вонгола... Их великое единство, их целостность и нерасторжимые связи поколений. Бьякуран так и не смог вовремя осознать их подлинную силу.
- Какой яркий свет Тсунаёши-кун держит в своих руках. Я восхищён, - отрешённо, словно бы между прочим, слетели с губ ненужные слова. Он не может и не станет оплакивать свою крайне незавидную кончину, потому что рядом с ним девочка, предназначенная совсем для иной участи, чем блуждать с ним в этой "Вселенной-которой-нет", и потому что... - ...я очень рад, что этот мальчик жив.
У него не было способа выкарабкаться из собственноручно созданной западни. Он должен был угодить сюда при любом раскладе - ведь не нашлось ни одного сердца, достаточно дерзкого и отчаянно храброго, чтобы вовремя остановить и спасти его. Он сам растерзал все светлые чувства, когда-либо испытываемые людьми к нему. Из-за его преступлений ушёл Ирие Шоичи. Из-за его выбора умерли даже бесконечно преданные Погребальные Венки. И во всём случившемся виноват сам, таков состоявшийся приговор. Юни не осуждает его, принимает... Но станет ли Бьякурану от этого хоть на крупицу легче? Нет. Ведь и эта доброта тоже ни к чему не приведёт. Его Хранители обратились в прах и пыль. Его же трупу даже такого не досталось, Х-Баннер действительно безотказно работающее, идеальное оружие.
Всё кончено. Всё. Так чего же хочет теперь от него Юни?
Злости на такую назойливость, появление неприглашённой, не было. Равно как и любопытства - совершенно непохоже на него, прежде любое новое условие с бесшабашностью истинного игрока включающего в партию и с предвкушением ожидающего последствий самых внезапных сочетаний, комбинаций и приёмов. Этого в нём не осталось. Ставок не будет, выигрыша тоже, так на кой стараться? Даже этот разговор... Состоявшись или нет, не превратит это место в настоящее, не наполнит радостью и новыми надеждами. Как те магмовые плато, остававшиеся после Венка Урагана, где не всходило ни росточка, и даже птицы и насекомые настороженно и опасливо облетали гиблые края за тридевять земель.
Кстати. Разве они не должны были тоже тут очутиться? Они, покорные исполнители его приказов, шедшие куда угодно за своим боссом... Соучастники всех его грехов. Или именно потому, что он сам первым отрёкся от них, лишён возможности встретиться даже посмертно, и его одиночество пребудет во веки веков? Разве смел бы он поднять на них провинившийся взор? Разве выдержал бы обвинения, или, того хуже, молчание и пристальные взгляды? Разве не стало бы ему невыносимо подобное соседство? Впрочем, здесь, совсем близко, находится Юни. Она не поленилась и не побрезговала его разыскать " чудо, если учесть, что ему самому и пальцем пошевелить, и голову повернуть по-прежнему не хотелось, лишнее, хоть ты прыгай, маши руками и вопи во всю глотку - не вырвешься, и влачить тебе твою кару предстоит бесконечно. Но почему она, вызвав-таки у него робко выглянувшие невесть из каких потаённых глубин души эмоции, порождает безотчётную тягу сбежать или спрятаться? Он не оборачивается, нет-нет. Он боится обернуться. Что это, издевательски припозднившийся стыд? Как нелепо. Как глупо. Впрочем, всё остальное, что связано с Бьякураном, отнюдь не лучше. Для чего она явилась жестоко терзать его? Он уже почти обрёл упокоение, начал привыкать к отсутствию признаков жизни, принимать то, что свершилось с ним, проглотил ничто, заменившее ему и былое, и грядущее, и нынешнее. Ещё немного - и он сумел бы убедить себя в том, что он сам не более чем фикция, мираж, обман зрения, декоративный элемент, фальшивый блик, затерявшийся среди загробных измерений, затянувшаяся агония, утихающая судорога. Она же не получает удовольствия от пыток, хотя, он их вполне заслужил, и может её в таком желании понять... Мог бы, если бы не уверенность, что Юни не настолько мелочно-мстительна. Так отчего она его не отпускает? Не даёт всей истории обрести логичный и правильный конец? Или это тоже такая форма помешательства, и ему запрещено обрести даже умиротворение покойника, он должен сам себя истязать всеми этими напрасными мыслями, взлелеянными на почве комплекса вины, а также неизбывных жути и тоски перед небытием? И как сразу не догадался, а? Тот, кто заведует посмертием, не мог отрядить душу Юни сюда, так же, как поступил с душой Бьякурана. Это неестественно. Значит, и её образ, как и зрелище разрушенного баланса Тринисетте в последнем из миров, вышел из его воспалённого, больного воображения, из расшатавшегося рассудка.

+1

5

Невероятно и невозможно чувствовать пустоту, которая образовалась вместо чужой души, даже если  ощущаешь еле заметное тепло кончиками своих пальцев, которые замкнулись в замок где-то в районе диафрагмы. Бьякуран молчит, не двигается и старается унять судорогу, что прошлась по телу колючей и обжигающей волной, что заставляет бывшего Босса Джиллио-Неро прижаться сильнее, но не думая дрожать от страха предстоящего диалога, а продолжая дарить каждым своим движением успокаивающее и чуть искрящееся пламя.
Чужой голос звучит совершенно пусто и бессмысленно наиграно, возможно, с едва ли существующей горечью  трав солнечных и ярких полей где-то далеко отсюда – здесь нет ни солнца, ни цвета – ничего. Юни медленно вдыхает частицы тьмы, которые падают куда-то мимо сердца, легких, словно бы проходят сквозь тело. Есть ли образы внешности, слов и звуков или их здесь нет и никогда не было?
- Это было моим желанием, - в ее голосе слышится уверенность и твердое спокойствие, пусть тон был тих, чтобы только Бьякуран мог ее слышать – как будто бы тут был кто-то еще, кто за эти слова может осудить, не понять, не принять. Но нет, просто Юни хочет таким способом показать, что слова адресованы исключительно погибшему, а не кому-то где-то там, наверху или же внизу, где тоже не знают цену времени, но все равно чувствуют его поток хотя бы частью своего воспаленного разума. Словно бы она сейчас могла жалеть именно о своей смерти, которою Юни приняла с искренней улыбкой. Но ждала и искала она его по совсем другим причинам – этот разговор или эти обвинения были совсем не нужны.
Девушка разомкнула замок своих тонких пальцев, отстраняясь от Бьякурана, переставая чувствовать удивительное тепло от тела мертвеца. Пусть он уже давно потерял всякую надежду как в себя, так и в других, но бывший Босс Джиллио-Неро знает, что его сердце готово забиться вновь, стоит лишь подарить немного тепла и света – словно бы Юни знала, что внутри этой оболочки находится тот, кому это просто необходимо, как глоток воздуха, яркие лучи солнца.
- Бьякуран, - ее голос чуть громче, но все равно не теряет того спокойствия и равномерности, - Посмотри на меня, - мягкая просьба. А в ее глазах до сих пор находится безмятежное и чистое небо мирного времени.
Словно она все еще была жива.

+1

6

Наваждение не торопится проваливаться восвояси... Он далеко не сразу решается выполнить то, что ему было сказано. Заставить себя обернуться и встретиться с Юни взглядом - невероятно жутко и почти физически болезненно. Как если бы веками не тронутый, покоящийся на одном и том жемсте валун скрежещет и сыплет с боков каменную крошку, пытаясь сдвинуться с отведённой для него природой и судьбой площадки, на которой по его "милости" даже трава не растёт, только осыпается жирный чернозём, в коем копошатся себе деловито мелкие червячки, жучки и паучки. Совсем как закостеневшая душа Бьякурана... Нет. Камень, служивший кому-то домом, убежищем, безопасным приютом, дававший ночлег и пропитание, был куда полезнее, чем он. У него нет и никогда не было святынь, а вся жизнь пролетела впустую. Все вехи, все ниточки между ним и всеми теми людьми, брошенными им, как порвавшиеся перчатки, были оборваны и стёрты, и Джессо было не за что зацепиться срывающимися, онемевшими пальцами. Да и к чему? Он заслужил всё, что получил.
Бьякуран оборачивается, лиловые глаза встречаются с синими, и, если синие не отличить от прежних, то в лиловых ничего нет. Как будто вся эта немыслимая, странная встреча не имеет к нему касательства. Он со стороны смотрит за всем этим, как за тысячу раз пересмотренным кино, вызубренным уже наизусть, и в список фаворитов никогда не входившим. Его ничуть не занимает своё загробное прозябание, и он хочет лишь кануть навсегда в бездонный омут забвения. Как будто и не рождался, не приходил в мир, и никто не погибал в оранжевой геенне небесного пламени Тсунаёши Савады. Так лучше. Так проще. И в нём даже не осталось способности презирать такую трусость, такое ничтожество, сгинуть - чтобы не терпеть последствия своей безответственности. Какая разница, если их теперь не исправить?
- Дай мне исчезнуть, Юни-тян. Осталось немного. Я признаю расплату за содеянное, которую должен понести. Но спасибо, что пришла попрощаться, - прошептал Джессо, ощущая бледный укол желания обнять её, но не решаясь, будто его выпачканные в крови по локоть руки осквернены, и не дозволено им притрагиваться к чистой и светлой. Его дыхание тлетворно, он оставляет шлейф из проклятий и ярости за своей спиной. Истинная форма его крыльев - чёрная. И нет ни одного поступка, за который он мог бы гордиться. Разве что...

"- Ты проиграл, Шо-тян! Опять! - радостный, заливистый, юный смех разносится по комнате, а на экране компьютера аляповато-цветастая, как всегда бывает в таких играх, заставка победителя, - Сегодня явно не твой день, - давясь хохотом, он констатирует этот очевидный факт, с шутливой удручённостью качая вихрастой головой
- Ну и фиг с ним, - отвечает рыжий парнишка, тоже улыбаясь."

"- Да, Блюбелл-тян. Не стесняйся, сделай ещё шаг. Да, вот так. Видишь? Получается! - он хлопает в ладоши. Вовсю старается. Она заслужила эти овации, перебороть себя, засевший ржавой иглой подсознательный страх, что не выйдет, что она, как это беспрестанно и весьма убедительно твердили её родителям врачи, неизлечима.
Ей лгали. Травили детскую душу отчаянием и унынием, и глаза голубоволосой девочки тускнели, погружаясь в апатию... Бьякуран дал ей новую судьбу и новое имя. Голубой Колокольчик, звенящие капли прозрачного благословенного дождя. Она сможет не только ходить - она полетит ввысь, навстречу безбрежным лазурным просторам свободы и счастья."

"- Что ты так смотришь на меня, Кикё-кун? Я не шучу. Я правда выбрал тебя, - сама непосредственность во плоти, и, кажется, невозможно сбить его с раз намеченного направления... И нет во всех измерениях ничего более двусмысленного, чем улыбка Бьякурана."

Да. Прежде он умел быть по-настоящему живым. До последнего оставался таким - полным энергии и азарта, готовый играть с кем угодно во что угодно, если это развеет застой и однообразие вокруг. Зачем он довёл всё до такого финала? Впрочем, отступись Бьякуран - и разве можно было бы уважать человека, бросившего свои убеждения и мечты на полпути?
Или... Ему не нужно было бы всё это преклонение, если бы он понял, до какой степени действительно был необходим и важен? Он управлял целой Семьёй, он решал судьбу миров, но главному так и научился, он согревал сердца только для того, чтобы подчинить их себе, поднять и бросить в пекло, подобно щепкам, оброненным в клокочущий пенный водоворот.

"- Ну, здравствуй, Юни-тян, - он уже знает, что она не выйдет отсюда, пока он не захочет.
Что за милое и забавное выражение лица? Похоже, она тоже знает. Ну, да. Ещё бы. Она же провидица. Значит... Юни прозрела своё поражение, подчинение чужому выбору?"

И на этом воспоминании, резком, как неожиданный удар в набат прямо над ухом, его наконец прорывает, и спрятанная, подавленная, запихнутая на изнанку души мука мгновенно отображается на ставшем ещё более бледным лице.
- Синие. Такие же синие, как тогда, - почти беззвучно сходит с едва шевелящихся губ.
Его пальцы переплетаются с её, когда он хватает Юни за правую ладошку. В углах лишённых зрачков глаз сверкает что-то, похожее на мелкий жемчуг, или на последнее прощание феникса. Крепко зажмурившись и не отдавая себе отчёта ни в чём, даже помимо своего понимания собственных же действий, падает перед ней на колени и низко опускает голову, так, что ей видна лишь его растрёпанная беловолосая макушка. Захлёбывается, душит, пытается затолкать обратно рвущиеся наружу рыдания, пока душу вдоль и поперёк полосует скальпель, вызывая всё новые и новые мучительные судороги.

+1

7

Юни никогда его таким не видела, но прекрасно понимала, что сломаться может каждый – даже не имеет особого значения, что это может быть. Но когда ты лишаешься того, ради чего ты живешь и даже нести это на своих плечах изо дня в день – страшнее этого уже ничего быть не может. Раскаяние, сожаление и горечь пронзают твою грудную клетку множеством иголок, и сами слезы уже и не ждут особого приглашения – их надо вывести из души, как гной из раны, иначе будет хуже. У каждого человека своя боль, и он вынужден ее принять и никому не показывать или попытаться избавиться, беседуя с кем-то. Даже в таком месте, как безвременное пространство.
Юни медленно опускается на корточки, сняв свой белый плащ, накинула его на плечи юноши, будто бы делая его причастным к белому, прекрасно зная, как он себя может ругать за ужасные крылья ворона, за душу того же цвета. Все души живые, только вот некоторые из них поражены скверной. А потому Юни просто желает его спасти. Всем своим сердцем, которого она не чувствует, но знает, что оно есть.
- Ты жил, пока не свернул с верного пути. Ты дарил надежду, - полностью сев на колени, проговорила Юни, коснувшись пальцами белых волос. Потом проводит по ним своей рукой, глядя на то, как слезы Бьякурана капают вниз, куда сквозь темноту, безвозвратно становясь ее частью. Погибшая медленно отнимает свои пальцы от чужих, что сплелись с ними, и прикасается неожиданно теплыми ладонями к склоненному лицу, поднимая его, чтобы можно было смотреть прямо в глаза. Бывший Босс Джиллио-Неро не считала слезы признаком слабости. Мягко  улыбнувшись, девушка большими пальцами смахивает такие горячие слезы, словно бы они шли из самого его сердца, которого более не существует в пределах этого мира. А потому вновь хотелось его дать – такое живое, такое безмерно щедрое и доброе для других людей, которым тоже еще предстоит дать последнюю в этом мире надежду.
- И неужели ты не хочешь вновь увидеть эти улыбки? – глядя в его совершенно пустые глаза оттенка соцветий молодого вереска, серьезно спрашивает его Юни. Она знает, что Бьякуран сейчас ей не сможет соврать, промолчать – это максимум.
- Я хочу спасти тебя. Слышишь?

+1

8

Спасти? Его? А не поздновато ли? Головокружение, утрата ориентации в окружающей среде, ощущение нескончаемого шизофренического бреда. Трещины и сколы на месте надежды. Чувствуя вставший поперёк груди тугой и хищный клубок из сухих и жёстких стеблей репейника и шиповника, сплошь покрытых раздирающими нутро стальными шипами, разросшийся так, что ни для чего иного места не остаётся, Бьякуран попросту не способен выдавить из себя ни звука, ни хрипа, ни стона. Только жалоба ребёнка, так и не дождавшегося чуда, волшебной упряжки серебристых единорогов, влекущих колесницу феи, расправившей неохватно огромные стрекозиные крылья, возразила аркобалено Неба:
- Их больше нет. Они мертвы.
Все они. Все. Скорее всего, даже Кикё. Они не пощадят того, на чьём счету столько прегрешений и грязи. Облако не был таким, когда Бьякуран впервые встретил его, стал лишь под воздействием своей безумной преданности, готовности совершить что угодно, на что укажет перст повелителя. Это он создал кровавых и леденящих до мозга костей при одном упоминании монстров, именуемых Погребальными Венками. Он вложил им понятие приемлемости любых приёмов и жертв, если им сказали поступить именно так.
- Я их убил, - холодный, до жути, выползающей из глубин животного естества смертных, замкнутый и закрытый. Он не может позволить себе поверить, - Они не улыбнутся мне больше никогда, ведь я уничтожил всё, ради чего они боролись за жизнь. Как можно повторно принять того, кто предал тебя? Я это сделал. Для меня нет никакого пути, которым я мог бы последовать. Их тела были разрушены, души обратились в тлен и пепел, а я улыбался, когда они умирали. Человек, которого я считал лучшим другом, пришёл в ужас от моих деяний и выдал меня моим врагам. Я опозорил дарованное мне кольцо. Мои крылья сгорели, я рухнул с высоты и разбился вдребезги. Так мне и надо. Не сули мне спасения, я нахожусь там, где заслужил.
Пару раз за эту речь в голосе Джессо слышались то злость, то отвращение к себе. Он всё ещё никак не мог поверить Юни и впустить её в себя. Однако... Под конец потока безудержной лавиной хлынувших через край его выдержки слов его плечи опустились, а обе руки упёрлись во что-то, неведомую, нереальную поверхность того, на чём он сидел. Да, теперь сидел, и ему было зябко и неуютно под плащом Юни, чем больше света и тепла она дарила ему - тем хуже ему делалось, ибо Бьякуран считал себя недостойным всей этой заботы, накричи на него она, или ударь - ему было бы неизмеримо проще такое принять. Хотелось убраться, отползти подальше от её света, от нестерпимо ласкового, пытающегося, но неспособного его умиротворить и примирить с самим собой сияния. Как ночные твари стремятся скрыться от рассветных золотых и розовых лучей, брызжущих из-за тонкой линии горизонта, так и он избегал того, что несло лишь новые переживания, обещая то, чего не состоится никогда.

+1

9

Поток слов, который Юни не в силах остановить – он заполняет абсолютно все здесь: безграничный потолок и пол, все это поглощается несуществующими стенами. Бывший Босс семьи Джиллио-Неро даже и не пытается этого сделать лишь по той простой причине, что всем когда-нибудь надо выговориться, не все же держать в голове или записывать на бумаге, а после комкать листы с надоевшим тебе нытьем и слабостью, забывая про то, что это самые обыкновенные вещи. И из-за этого ругают себя еще больше.
Юни держит его за плечи, а гладящим движением заводит ладони за чужую спину, обнимая. Потом перекладывает руку на затылок юноши, прижимая его голову к своей груди, утыкаясь носом в торчащие во все стороны волосы.
- Ты не прав - все достойны спасения, слышишь? Даже те, кто разрушает миры, кто делает миры мрачными и опасными. Даже у них есть право начать все с самого начала, понимаешь?
Юни прижимает Бьякурана еще ближе, чтобы он услышал... пустоту? Пламя? Равномерный стук сердца? Девушка не знает, почему все это делает. Она лишь хочет спасти его, прекрасно зная, насколько безвременное гниение просто невыносимо.
- Они все будут живы, если ты захочешь жить, - говорит девушка в белую макушку Бьякурана, прикрывая свои глаза и чуть улыбаясь, пусть ее тон был совершенно серьезен – с таким не шутят, таким не утешают, таким не травят. Она же говорила не о том чувстве, когда знаешь, что любимые и друзья находятся в твоем сердце, нет. Она действительно способна сделать так, чтобы каждый из них ожил, чувствовал, а самое главное – чтобы Бьякуран вновь был центром этой компании, солнцем, к которому будут тянуться за надеждой и спасением. Он навсегда будет для них таким, пусть сейчас он корит себя за все грехи, что он совершил.

Отредактировано Yuni (2016-01-17 20:54:38)

+1

10

Он сможет? Правда сможет всё исправить? Дать новое будущее и новые мечты, веру, надежду, любовь, счастье? Позволить снова себя обрести этим людям, вновь наблюдая, как загораются новым воодушевлением и азартом их глаза?
Если Юни по силам вернуть ему всё, что он утратил, то он не имеет права отвергнуть её подарок, ведь за его живительным и вдохновенным сиянием пойдут другие. Если он может изменить свершившуюся по его же недосмотру и жестокой беспечности несправедливость, то не в этом ли его истинное предназначение, от которого он столь упорно отворачивался?
Почему же он сразу не понял, для чего был избран? Он, скучающий студент, высокомерный эгоист, на весь мир взирающий как на сцену, предназначенную для одного актёра и драматурга в одном флаконе - его самого? Он напишет сценарий и распределит роли... Но истинная суть дарованного ему кольца - не потакать прихотям избалованной души. Он всё не так понял. И наивен после этого вовсе не Тсунаёши-кун.
Люди, которые положились на его обещания, на его удачу, на путеводную звезду. Да. Он должен исполнить свои же обеты перед ними.

"- Тебе нравятся эти цветы, Дейзи-кун? Да?
Юноша неловко вжимает голову в плечи и молча, как диковинная птица, смотрит снизу вверх. В руках у него крепко зажаты тонкие стебли почерневших, захиревших цветов с поникшими и сморщенными выдохшимися бутонами.
- Направь в них немного пламени, и тогда ты увидишь чудо, - ободряющая улыбка, мягкое касание к вздрогнувшему непроизвольно от такого жеста чуть более худому, чем надо бы, плечу парня всей раскрытой тёплой ладонью.
Жёлтое кольцо исторгает такую же приятно-золотистую вспышку, и букет распускается заново, свежий и яркий, словно в первый миг. Становится понятно, что это нарциссы. Давно утратив даже химерическое подобие своего прежнего, подлинного, естества, они трепещут и благоухают, будто им совсем и невдомёк, что их больше нет."

- Я... - Бьякуран запнулся, словно ему пришлось перебарывать себя для этого короткого словечка.

"- Я сделаю всё, что Вы мне скажете, Бьякуран-сама, - решительность молодого зеленоволосого мужчины соответствует его статусу сильнейшего из Погребальных Венков. Он забавен, как и любой, кто так громко бросается столь пафосными и выспренными фразами, но верит каждому своему слову, и положит за них свою жизнь. А также и жизни всех, кто усомнится. Кроме босса, конечно; боссу докажет, что не хвастается и не преувеличивает. Как красиво и ярко блестят азартом и готовностью к бою его глаза! Он действительно великолепен в такие моменты, страшный Хранитель Облака Семьи Мильфиоре, одно имя которого вызывает трепет и желание оказаться как можно дальше от континента, на котором он обретается."

Он и впрямь был лучшим, он остался до самого конца. Как будто до сих пор в ушах отдаётся его голос... Нет, его крик. Бьякуран привык принимать его преданность, как и верность остальных, как нечто должное, и даже не пытался понять, что творится у его самой исполнительной фигурки на уме и в душе. В итоге он разрушил даже мир Кикё. Гордость Хранителя Облака и гордость человека. Теперь, когда они проиграли, что ожидает последнего выжившего Венка? Пытки, издевательства, смертная казнь или тюремное заключение в Вендикаре? В лучшем случае у него отнимут кольцо и отправят восвояси, велев не показываться на глаза. Отчётливо ясно представились свалявшиеся в потускневший, перепачканный в крови, слипшийся от неё, спутанный ком волосы, утратившие свой природный цвет, ничем не похожие на прежние ухоженные локоны, и разбитое до неузнаваемости лицо; хуже всего оказался затравленный и бессмысленный взгляд человека, которому не за что ухватиться, чтобы сберечь ясность мыслей, не ожидающего ничего, кроме новых истязаний. В поверженном противнике незачем уважать личность, и хорошо, если просто пристрелят, а не продлят страдания, обратив их в филиал Ада. Остаётся лишь рассчитывать на милосердие Тсунаёши-куна... Невыносимо рвётся на части что-то там, где обязано располагаться сердце, от того, что Бьякуран не может забрать оттуда Кикё и спрятать за плотным пологом белоснежных крыльев. Странно, раньше не задумывался о сохранности своих инструментов, их переживания ничего не значили для него; а тут... В груди снова похолодело, и жгучий костёр вспыхнул с возобновлённой силой, опаляя нутро, сводя с колеи здорового рассудка... Но Юни говорит, что и это можно обернуть вспять? Чистое, ровно горящее небесное пламя окутывает Бьякурана, потому что он заново обретает свою решимость и готовность отстаивать своё право на место среди живых. У него появляется страстно желаемая цель.

"- Ты создан не для того, чтобы так растрачивать себя, как всё это время делал здесь. Теперь я вижу, что тебя ничто не держит в этом месте. Ты отказался от него, и теперь ты навсегда станешь моим, - он не боится такого самоуверенного, высокомерного тона вершителя судеб, ведь Закуро ничем не сможет ему возразить или помешать, даже если попытается. А не попытается - возвращаться ему некуда, и отныне предстоит лишь шагать вперёд, не оглядываясь. Небо полностью устраивает такой расклад."

Он не повторит своих ошибок, он сумеет решить, куда и зачем их повести на сей раз. Могущество, отвага, честь, величие... Значение этих понятий он тоже пересматривал. Прямо сейчас найдёт в них новое содержание. Не такое толкование, что вкладывал прежде. Власть над миром? Если вдуматься, то живые и так наделены ею. Получают при рождении. Вопрос лишь в том, сколь много они дерзнут захватить обеими горстями, выпить большими глотками, откусить и проглотить. Бытие неизмеримо многообразно, и его невозможно исчерпать. Нужен миллион лет, чтобы Вселенная прискучила, но для него игрушка показалась примитивной, и он разломал её? Как глупо.
- Юни-тян... - он шепчет почти неслышно, его не хватает на то, чтобы повысить громкость застрявшего между пучиной боли и вспышками сладостной надежды голоса, - Пожалуйста... - он не знает, о чём и как просит, перестаёт что-либо понимать, но его сердце очнулось из комы, покинуло царство сна, и его переполняет щемящая, робкая ещё, как и всё новорождённое и беззащитное, нежность.

Отредактировано Byakuran Gesso (2016-01-19 00:56:27)

+2

11

Горечь от наделанных ошибок еще сильнее сжимает чужое сердце, а погибшая чувствует, как у нее щемит в груди от чувства сострадания к этому человеку, который много раз убивал ее своей ужасной жаждой власти, что разводила войны, что заставляла других страдать. Юни в каждой вселенной погибала, для нее не оставалось никакой надежды. Но сейчас она просто не может кинуть его в темноте – такой печальный, сломанный. Одинокий.
Девушка чувствует, как внутри нее от этого болезненного чувства загорается что-то теплое и по-настоящему живое, словно бы сердце нашло отклик в чужом искреннем раскаянии и таком же ударе этого одновременно сильного и слабого органа. Юни отстраняется, чтобы взять в ладони лицо Бьякурана и с внимательной теплотой и нежностью посмотреть ему в глаза.
- Ты хочешь жить, - едва слышно шепчет она, прижимаясь своим лбом к его лбу, слабо улыбаясь, чувствуя, как по щекам текут слезы слепого и такого сейчас неуместного облегчения. Почему-то Юни счастлива от того, что этот человек хочет принять новую жизнь, которая будет ему дарована.. руками слабой и такой же мертвой девчонки? Но она не может иначе. Она пусть не жива, но сейчас не имеет значения, когда эта самая девчушка – Небо. Она должна нести всем свет. Она не хочет, чтобы Бьякуран утонул в этой боли и из-за нее исчез.
Свет медленно освещает два силуэта в бесконечной и томительной темноте. В ее дрожащих ладонях горит пламя, что скользит по лицу Бьякурана энергией. Оно не такое, как у Тсунаеши-сана – этот огонь не может сжечь, ведь оно едва-едва согревает, раздаваясь слабыми импульсами по двум телам, а после их полностью охватывает мягкое свечение и тепло. Как и тогда, когда девушка собственноручно отдала всю свою жизненную энергию, позволив пламени сжечь себя и Гамму.

«Сердце пронзило. Ей было страшно. Секунду назад у нее была решимость, но сейчас она просто боится смерти, как и любой другой человек. Юни не смогла этому противостоять, прекрасно при этом понимая, что не сделай она это, то просто не будет существовать никакого светлого будущего и чистым и безмятежным небом над головами. Никогда больше. Последний шанс и надежда, а она боится.
Сжала свою волю в кулак.
- Мы найдем другой выход! – до нее донесся крик Тсунаеши-сана, а потому это стало еще одним толчком к подобному.
- Нет, все в порядке. Спасибо вам, ребята, - крики и чьи-то слезы вновь сжимают гортань своими тисками, но Юни отбрасывает все сомнения – ради улыбок, ради света, ради надежды. Ее пламя вновь разгорается, даря невероятное тепло.
- Достаточно, - до нее доносится такой знакомый и совершенно спокойный голос, - Снова собрались улизнуть от меня, принцесса? – Юни поднимает свои глаза на Гамму, который в свою очередь смотрит на нее с тем же теплом, каким окутывает ее тело пламя Неба. Хранитель Грозы прижимает ее к себе, и тут только девушка поняла, как же до этого было холодно. Она прижимается к нему, а по щеке вновь катятся непрошенные слезы, что сжигали душу похлеще всякого огня.
- Ну что за лицо? Твоя мама тебя этому не учила, - Юни слышит, как Гамма улыбается. А в голове всплыло такое же улыбающееся лицо умершей матери. Тогда она не понимала, почему Ария ей говорила такие странные слова: «Юни, когда ты счастлива, то улыбайся от всего сердца». Но сейчас это и было счастьем – умереть ради будущего и своих друзей, которые были здесь. Девушка улыбается. От всего уже почти сгоревшего в пламени сердца.»

- Небо, засыпай, баю-баю-бай, - в голову тут же пришла та песня, которую мать всегда напевала ласковым и теплым голосом над колыбелью будущего Босса Джиллио-Неро.
- Тише, сердце, не мешай.
Силы отдавай, возврати их в край, - эти слова будят приятные воспоминания..

«- Мама, а мы всегда будем вместе? – вопрошает Юни, глядя на Арию, которая сидела на краю ее кровати и гладила кончиками длинных пальцев по лбу, ласково убирая пряди. Она остановилась, а после улыбнулась и поцеловала малышку в лоб.
- Всегда-всегда, - уверила ее мать, взяв маленькую теплую ладошку в свою руку. Она знает, что ее дочь сильная. Все вытерпит. А пока можно петь колыбельные – их стоит петь.»

Раньше ее сны были куда менее тревожными. Но будь с ней мама, он был бы намного спокойней – Юни в этом уверена.
А сейчас она хочет дать Бьякурану сон, который даст ему новую жизнь. Она не знает, сохранятся ли воспоминания об этой липкой темноте и холоде, об этой бесконечной безнадежности, что длинными и острыми иголками впивается в сердце. Но сейчас это не имеет ровно никакого значения – этот человек сильный, справится с этой болью. Девчушка вновь обняла его, прижавшись.
- Где цветет сирень, где кружится май, - последние слова сходят на шепот, потому что от тепла в груди больно. Просто до слез.

Отредактировано Yuni (2016-01-19 21:46:09)

+1

12

Он был когда-то вообще жив? Или метался из крайности в крайность, взращивая на почве скуки свои жестокие развлечения, ломая миры, если те не утоляли его аппетитов, убивая с той же лёгкостью, с какой раскалённая лампа сжигает вьющуюся вокруг неё мошкару. Злился, искал выход, и снова, в конечном счёте, оказывался недовольным - старая реальность не удалась и не устраивала, а новая никак не получалась, идеалы превращались в порождаемые жарой миражи в пустыне, манящие обещанием края обетованного, но дурачащие истосковавшийся по зелени и воде взор жаждущего, едва волочащего ноги путника. Джессо впадал в ярость и разносил всё, что подворачивалось ему под руки, а затем остывал, и, никогда не сдающийся, направлялся навстречу очередной попытке понять, на каком этапе всё пошло не так, дабы устранить неполадки.
Это не жизнь, а вечная гонка за своими прихотями. Настолько же грязными и омерзительными, насколько велика была его сила. Он полагал, что на одной лишь основе того, что ему такое доступно, вправе творить всё, что ему заблагорассудится, потому что это являлось альтернативой бесцветной, однообразной жизни "такого же, как все остальные вокруг", и великолепной альтернативой. Лучше такой риск, чем завязнуть в бытовой рутине, и жить от работы к дому, полагая такие вещи, как прыжок с парашютом или поездка на заграничный курорт, чем-то вроде праздника, награды, а, для многих и многих сотен людей - и вовсе непозволительной роскоши. Бьякурану было тесно, он задыхался, и это недовольство разрослось до такой степени, что он не нашёл средства борьбы с застарелой обидой на всё заурядное и стандартное, на привычки и уклад бытия большинства, чем захватить контроль над всеми измерениями, где обитали все эти бесчисленные агнцы, и отделаться от них радикальными методами. Мол, "чего стоит весь ваш хвалёный общественный строй, если я могу его изменить одним движением пальца". Власть. Эмоции на этих лицах, не замечавших его в течение всего того срока, когда он жил среди них.
А сколько наделённых теми же правами, но ничего не узнавших от дающих о своих обязанностях в связи с приобретённым могуществом, молодых людей натворили бы те же ошибки, что и он? И почему "бы"? Мало ли история знала самодуров, деспотов и тиранов, незрелых если не телом, то умом, заполучивших то, чем им было слишком рано владеть, или вообще не предназначенных для того, чтобы иметь бразды правления даже над захолустной провинцией, а не то, что над целым королевством, оказавшихся на престоле по праву наследования, рядом со своекорыстными и слишком хитрыми регентами? Дать столько неудовлетворённой, мятущейся, не признающей иных правил и ограничений, помимо тех, что устанавливает для себя сама, душе - и отпустить в бесконтрольное плавание, отстранённо и флегматично наблюдая, когда же этот бумажный парусник утонет... Он оступился и упал. Финита ля комедия.
А Юни теперь предоставляет ему шанс начать заново, стереть уже записанное, начертать на белых листах новую повесть. Бьякуран не мог упустить эту возможность. Он слишком много всего оставил там. Несправедливости, боли и слёз. Разочарование, непонимание, одинокие сердца. Яркие образы, лица и слова, в темноте под плотно сомкнутыми веками. Сколько неизбывного страдания, сколько страха и горя... Если он не вернётся - несколько людей могут сойти с ума. И разве это правильно - трусливо сбежать, раствориться в вечности и кануть в никуда, предоставив им выкарабкиваться самим... И, даже не считая их чувств. Его сердце. Его собственные переживания. То, чего он никогда ещё не испытывал - острую и щемящую потребность в ком-то другом. Объятия. Радость встречи. Вкус солёной влаги на губах. Согревающее в любых природных условиях тепло родных рук. Джессо забыл, как это, забыл так давно и начисто, будто никогда и не знал, и даже родная мать - которую он тоже, кстати, напрочь не мог вспомнить, хотя и знал, точно знал, что не является сиротой, и она когда-то была у него, - не склонялась над колыбелью с младенцем. Нет, ну, не всегда же он был циничным, при всём своём поверхностном легкомыслии, самовлюблённым эгоистом? Невозможно это. Иначе он бы вообще не знал - каково это, когда кого-то не хватает, и не узнал бы сейчас своего странного чувства.
Он знал об этих людях, своих Хранителях, ровно столько, сколько требовалось для управления ими. Его не интересовали их внутренние конфликты и стремления, он пользовался преданностью, как удобными инструментами - столовыми приборами, ключами зажигания, компьютерными программами, чтобы его машина ехала, и осуществлялись идеи. Он никогда не видел в них личности в полном смысле слова - лишь до той границы, когда эта информация способствовала улучшению влияния на них, и не глубже. Они были для него решительно никем. И почему сейчас так совестно, и хочется вцепиться ногтями себе в грудь, раздирая её до крови?
Юни тёплая. Маленькая и храбрая. От её доброты, бескорыстного стремления помочь, не ожидая ровным счётом ничего для себя, на глазах выступили слёзы и заструились по щекам. Снова. Но это были уже не слёзы слабости или отчаяния - благодарные, те самые, что наступают в момент неизмеримого облегчения, когда падают те камни, что увлекают душу вниз и не позволяют ей воспрянуть, а впереди мерцает новорождённая, но от того не менее светлая и яркая, брызжущая в глаза ослепительным, но не режущим, а. приветливым и призывным светом путеводная звезда. Его отпустило, полностью, и, возвращаясь к солнцу и воздуху, он снова проходит через необходимые, и, по-своему, даже сладостные муки появления на свет. Бьякуран улыбается и плачет, и его почему-то очень радует такая двойственность, ведь он снова может и готов встретить мир лицом к лицу. Испытания и раны, кровь, разгулявшаяся, подобно беспутному бандиту с большой дороги, погода, грохот и звон, пение и смех. Вся та бесчисленная суета, и представляющая собой подлинную жизнь.
Он познакомится заново со всеми, кого покинул. И больше не бросит на произвол. Он отстоит свою судьбу, и будущее больше не расколется на тысячи надгробных плит.

***

Утрений рассвет над морем и крики чаек. Джессо отчего-то ни на миг не сомневался, что там, где он очутится, найдёт воду - основу любого организма, источник жизни. И золотой солнечный диск, подымающийся из-за тонкой, неровной - кажется, там стояли горы, - линии горизонта озарил его чти совсем белым бесконечным потоком согревающего и помогающего разогнать в жилах остывшую и застоявшуюся было кровь дневного света.
- Спасибо, Юни-тян.
Вряд ли она там, за гранью, могла его расслышать, но Джессо считал себя обязанным это произнести вслух. И вот ещё что... Она не должна оставаться там навечно.
- Я найду средство вернуть оттуда и тебя. Обещаю.
Может быть, слишком самонадеянно, но чем не гораздо лучшая цель, чем захват того, что ему никогда не принадлежало?

0


Вы здесь » Katekyo Hitman Reborn: Burning Sky » Архив законченных игр » [Флэшбек] Звезда


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC